|
24.09.2004 /
Славой Жижек
Станет ли «Империя» Майкла Хардта и Антонио Негри «Коммунистическим манифестом» двадцать первого века?
Капитализм - это не просто еще одна историческая эпоха наряду с другими: в известном смысле, некогда модный, а ныне полузабытый Фрэнсис Фукуяма был прав, глобальный капитализм - это <конец истории>. Некий избыток, воспринимавшийся как локальное извращение или ограниченное отклонение из-за того, что о нем судили по прежним историческим меркам, превращается при капитализме в основной принцип общественной жизни, в спекулятивное движение денег, порождающее еще больше денег, в систему,
которая может существовать лишь непрестанно революционизируя условия собственного существования, то есть систему, в которой вещь может существовать лишь как собственный избыток, постоянно выходящий за свои <нормальные> границы. И, быть может, только сегодня, при глобальном капитализме в его <постиндустриальной> дигитализованной форме, выражаясь гегельянски, реально существующий капитализм достигает уровня своего понятия: возможно, нужно вновь согласиться со старым антиэволюционистским лозунгом
Маркса (кстати, дословно взятым у Гегеля), что анатомия человека служит ключом к анатомии обезьяны, то есть, чтобы развернуть внутреннюю понятийную структуру общественной формации, нужно начать с самой развитой ее формы.
Маркс поместил исходный капиталистический антагонизм в рамки оппозиции между потребительной и меновой стоимостью: при капитализме потенциал этой оппозиции раскрывается полностью, область меновой стоимости обретает автономию, превращается в призрак саморазвивающегося
спекулятивного капитала, который использует производительность и потребности реальных людей лишь в качестве своего необязательного временного воплощения. Маркс вывел из этого разрыва само понятие экономического кризиса: кризис происходит тогда, когда реальность нагоняет иллюзорный самопорождающийся мираж денег, производящих еще больше денег, - это спекулятивное безумие не может продолжаться бесконечно, оно обязательно должно разрешиться в масштабном кризисе. Первопричина кризиса - разрыв между
потребительной и меновой стоимостью: логика меновой стоимости следует своей траектории, своей безумной пляске, независимо от реальных потребностей реальных людей. Может оказаться, что этот анализ более чем актуален сегодня, когда напряжение между виртуальной вселенной и реальностью достигло совершенно невероятных размеров: с одной стороны, у нас есть безумные солипсистские спекуляции на фьючерсах, слиянии компаний и т.д., следующие своей собственной логике; с другой стороны, ото всего этого не
отстает реальность в виде экологических катастроф, бедности, краха социальной жизни в третьем мире, коровьего бешенства.
Именно поэтому киберкапиталисты могут оказаться сегодня парадигматическими капиталистами, именно поэтому Билл Гейтс может мечтать о киберпространстве как о каркасе того, что он называет <капитализмом без трений>. Мы сталкиваемся здесь с идеологическим коротким замыканием между двумя вариантами разрыва между реальностью и виртуальностью: разрывом между реальным
производством и виртуальной/призрачной сферой Капитала и разрывом между эмпирической реальностью и виртуальной реальностью киберпространства. Действительно, кажется, что киберпространственный разрыв между моим соблазнительным экранным образом и жалкой плотью, которая является <мною> вне экрана, переходит в непосредственный опыт разрыва между Реальным спекулятивного обращения капитала и удручающей реальностью доведенных до нищеты масс. Однако действительно ли обращение к <реальности>, которая
рано или поздно настигнет виртуальную игру, является единственным способом операционализации критики капитализма? Что если проблема капитализма заключается не в этой солипсистской безумной пляске, а в ее противоположности: в том, что она по-прежнему не признает разрыв с <реальностью>, которую представляет себе в виде удовлетворения реальных потребностей реальных людей? Оригинальность Маркса заключается в том, что он поставил на обе карты одновременно: источником капиталистических кризисов
является разрыв между потребительной и меновой стоимостью, а капитализм сдерживает свободное развертывание производительности.
Все это означает, что сегодня неотложная задача экономического анализа заключается в том, чтобы вновь повторить марксову <критику политической экономии>, не уступив соблазну различных идеологий <постиндустриального> общества. Я полагаю, что в статусе частной собственности происходят важные сдвиги: последнее звено в цепи капиталовложений - фирмы или люди,
которые <на самом деле владеют> средствами производства, - больше не является основной составляющей власти и контроля. Идеальный капиталист сегодня действует совершенно иначе: он вкладывает взятые взаймы деньги, ничем <на самом деле> не владея (даже долгом), но все же распоряжается вещами. Корпорация принадлежит еще одной корпорации, которая в свою очередь заняла деньги у банка, который в конечном итоге распоряжается деньгами, принадлежащими простым людям вроде нас с вами. Во времена Билла
Гейтса <частная собственность на средства производства> становится бессмысленной, по крайней мере, в привычном смысле этого слова. Парадокс этой виртуализации капитализма соответствует, в конечном счете, парадоксу электрона в физике элементарных частиц. Масса любого элемента в нашей реальности состоит из массы покоя и избытка, создаваемого ускорением во время его движения; однако масса покоя электрона равна нулю, его масса состоит только из избытка, порождаемого ускорением его движения, как если
бы мы имели дело с пустотой, которая обретала некую обманчивую субстанцию только тогда, когда она волшебным образом превращается в собственный избыток. Разве сегодняшний виртуальный капиталист не действует подобным образом - его <чистая стоимость> равна нулю, сам он работает только с избытком, занятым у будущего?
Именно это Майкл Хардт и Антонио Негри пытаются сделать в своей <Империи> (2000) , книге, цель которой состоит в написании
<Коммунистического манифеста> для двадцать первого века. Хардт и Негри описывают глобализацию в виде двусмысленной <детерриториализации>: победивший глобальный капитализм проникает во все поры нашей социальной жизни, в самый интимные сферы и запускает процесс непрестанного развития, которое больше не основывается на патриархальных или иных иерархических структурах господства. Вместо этого она создает текучую, гибридную идентичность. С другой стороны, эта глубокая коррозия всех основных
социальных связей выпускает джина из бутылки: оно высвобождает потенциально центробежные силы, которые капиталистическая система больше не в состоянии полностью контролировать. Именно глобальный триумф капиталистической системы делает ее уязвимой как никогда прежде. Старая формула Маркса до сих пор верна: капитализм роет себе могилу. Хардт и Негри описывают этот процесс перехода от национального государства к глобальной Империи, транснациональной общности, сравнимой с древним Римом, в которой
развиваются гибридные массы разрозненных идентичностей. Поэтому Хардт и Негри заслуживают всяческих похвал за разъяснение нам противоречивой природы сегодняшнего <турбокапитализма> и попытку установления революционного потенциала его развития. Эта героическая попытка противоречит привычному представлению тех левых, которые борются за ограничение разрушительных сил глобализации и сохранение (того, что осталось от) государства всеобщего благосостояния. Это привычное левацкое представление
пропитано глубоко консервативным недоверием к динамике глобализации и дигитализации, которое полностью противоречит марксистской вере в силы прогресса.
Тем не менее, тотчас начинает ощущаться ограниченность предложенного Хардтом и Негри анализа. В их социально-экономическом анализе отсутствие конкретного понимания подменяется делезовским жаргоном массы, детерриториализации и так далее. Неудивительно, что три практических предложения, которыми заканчивается эта книга, вызывают
разочарование. Авторы предлагают сосредоточить нашу политическую борьбу на трех основных правах: праве на глобальное гражданство, праве на гарантированный доход и праве на реапроприацию новых средств производства (т.е. доступ к образованию, информации и коммуникации и контроль над ними). Парадокс заключается в том, что Хардт и Негри, певцы мобильности, многообразия, гибридизации и тому подобного, выдвигают три требования, изложенные в терминах всеобщих прав человека. Проблема этих требований
состоит в том, что они колеблются между формальной пустотой и невозможной радикализацией. Возьмем право на глобальное гражданство: теоретически такое право, конечно же, должно быть установлено. Однако если к этому требованию, как предполагается, следует отнестись серьезней, чем к торжественно-формальной декларации в привычной ооновской манере, то оно должно означать отмену государственных границ. В нынешних условиях такой шаг привел бы к наплыву дешевой рабочей силы из Индии, Китая и Африки в
Соединенные Штаты и Западную Европу и обернулся бы таким популистским протестом против иммигрантов, что фигура Хайдера показалась бы образцом мультикультуралистской терпимости. То же справедливо и в отношении двух других требований: например, всеобщее (всемирное) право на гарантированный доход - конечно, почему бы и нет? Но каким образом следует создать необходимые социально-экономические и идеологические условия для столь резкого преобразования?
Эта критика касается не только
второстепенных эмпирических деталей. Основная проблема <Империи> заключается в том, что этой книге не достает глубокого анализа того, каким образом существующий глобальный социально-экономический процесс создаст - если вообще создаст - пространство, необходимое для таких радикальных мер: им не удается в сегодняшних условиях повторить марксово обоснование возникновения перспективы пролетарской революции из внутренних антагонизмов капиталистического способа производства. В этом отношении <Империя>
остается домарксистской книгой. Но, возможно, решение заключается в том, что вернуться к Марксу, повторить анализ Маркса недостаточно, и нам необходимо вернуться к Ленину.
Первая реакция публики на идею об актуальности Ленина - это, конечно, вспышка саркастического смеха. С Марксом все в порядке, сегодня, даже на Уолл-Стрит, есть люди, которые любят его - Маркса-поэта товаров, давшего совершенное описание динамики капитализма, Маркса, изобразившего отчуждение и овеществление нашей
повседневной жизни. Но Ленин! Нет! Вы ведь не всерьез говорите об этом?! Движение рабочего класса, революционная партия и тому подобные зомби-идеи? Разве Ленин не олицетворяет собой полный провал осуществления марксизма на практике, колоссальную катастрофу, которой в двадцатом столетии была отмечена вся мировая политика, эксперимент с реальным социализмом, достигший своей кульминации в экономически неэффективной диктатуре? В современной университетской политике мысль об обращении к Ленину
сопровождается двумя оговорками: да, почему бы и нет, мы живем в либерально-демократической стране, существует свобода мысли... однако, к Ленину следует относиться <объективно-критически и научно>, без ностальгического идолопоклонства, и, более того, с точки зрения прочно укоренившегося демократического политического порядка, с точки зрения прав человека - в этом и состоит болезненно усвоенный урок двадцатого века, века тоталитаризма.
Что мы должны ответить на это? Опять-таки, проблема
состоит в неявных ограничениях, которые без труда можно обнаружить в ходе <конкретного анализа конкретной ситуации>, как выразился бы сам Ленин. <Верность демократическому консенсусу> означает принятие существующего либерально-демократического консенсуса, который исключает всякое серьезное рассмотрение вопроса о том, каким образом этот либерально-демократический порядок соучаствует в том, что официально осуждает, и, конечно, всякую серьезную попытку представить общество с иным
социально-политическим устройством. Короче говоря, это значит: можете говорить и писать все, что вам заблагорассудится, если не будете ставить под сомнение или пытаться пошатнуть господствующий политический консенсус. Поэтому позволена - и даже поощряется - критика всего: перспективы глобальной экологической катастрофы, нарушений прав человека, половой дискриминации, гомофобии, антифеминизма, роста насилии не только в отдаленных странах, но и в наших мегаполисах, разрыва между первым и третьим
мирами, между богатыми и бедными, разрушительного воздействия дигитализации нашей повседневной жизни... Сегодня проще простого получить международные, государственные или корпоративные средства на междисциплинарное исследование борьбы с новыми формами этнического, религиозного или сексистского насилия. Проблема в том, что все это происходит на фоне основополагающего Denkverbot, запрета на мысль. Сегодняшняя либерально-демократическая гегемония опирается на своеобразный неписанный Denkverbot,
похожий на пресловутый Berufsverbot в Германии конца 1960-х годов: в тот момент, когда кто-то выказывает какой-то минимальный признак участия в политическом проекте, бросающем серьезный вызов существующему порядку, сразу же следует возражение: <Подобная благожелательность обязательно завершится новым Гулагом!>
И то же означает требование <научной объективности>: в тот момент, когда кто-то всерьез ставит под вопрос существующий либеральный консенсус, его обвиняют в отказе от научной
объективности во имя устаревших идеологических позиций. Что же касается нас самих, то, разумеется, никто из нас не участвует в неконституционной деятельности. Вам, вероятно, известна острота Де Квинси по поводу <изящного искусства убийства>: сколько людей начинало с простого убийства, которое в тот момент не казалось им чем-то особенным, и заканчивало дурным поведением за столом! Точно так же и нам, конечно, не захотелось бы пойти по стопам тех, кто начали с пары невинных избиений полицейских и
<коктейлей Молотова>, которые в тот момент не казались им чем-то особенным, и закончили на посту министра иностранных дел Германии. Но есть мысль, которую нельзя уступать: сегодня действительная свобода означает свободу ставить под сомнение господствующий либерально-демократический <постидеологический> консенсус или не значит вообще ничего.
Хотя большинство из нас, скорее всего, не согласится с Юргеном Хабермасом, мы действительно живем в эпоху, которую можно было бы описать его термином
neue Undurchsichtlichkeit, новая непрозрачность. Наш повседневный опыт мистифицирован больше чем когда-либо: модернизация сама порождает новые формы обскурантизма, подавление свободы преподносится как приобретение новых свобод. В этих обстоятельствах следует быть особенно внимательными, чтобы не перепутать правящую идеологию с идеологией, которая кажется господствующей. Сегодня как никогда более актуальны слова Вальтера Беньямина о том, что не достаточно просто задать вопрос о том, что
та или иная теория (или искусство) говорит о своем отношении к социальной борьбе - нужно также задать вопрос о том, какую роль она на самом деле играет в этой борьбе. В сексе в действительности господствует не патриархальное подавление, а свободный промискуитет; в искусстве провокации в духе пресловутых выставок <Сенсации> суть норма, образчик искусства, полностью интегрированного в истэблишмент.
Поэтому возникает соблазн обратиться к 11 тезису Маркса: основная задача сегодня -
не уступить соблазну действия, непосредственного вмешательства и изменения порядка вещей (которое неизбежно заканчивается cul de sac расслабляющей невозможности: <как можно противостоять глобальному капиталу?>), а поставить под вопрос господствующие идеологические координаты или, как выразился Брехт в своей книге <Ме-ти>, <мысль - это то, что предшествует действию и следует опыту>. Если сегодня кто-то следует призывам к действию, то он не будет действовать в пустом пространстве, это
будет действие в рамках господствующих идеологических координат: те, кто <действительно хотят сделать что-то, чтобы помочь людям>, будут вовлечены в (несомненно, достойную уважения) деятельность, вроде <Врачей без границ>, <Гринписа>, феминистских и антирасистских кампаний, которые не только допускаются, но и приветствуются средствами массовой информации, даже если они касаются экономической сферы (скажем, осуждение и бойкот компаний, которые не соблюдают экологические нормы или
используют труд детей) - к ним терпимо относятся и оказывают им поддержку до тех пор, пока они не подходят слишком близко к определенной границе. Возьмем одну из распространенных среди сегодняшних американских радикальных университетских преподавателей тему для обсуждения: постколониальные исследования. Проблема постколониализма, несомненно, важна; однако постколониальные исследования переводят ее в мультикультуралистскую проблематику права колонизированных меньшинств <описывать> собственный
опыт жертвы, действие властных механизмов, подавляющих <различия>, так что к концу дня мы знаем, что корень постколониальной эксплуатации состоит в нашей нетерпимости по отношению к Другому и, более того, что сама эта нетерпимость укоренена в нашей нетерпимости по отношению к <чужому в нас самих>, в нашей неспособности столкнуться с тем, что сами мы подавили в себе же - политико-экономическая борьба, таким образом, незаметно принимает форму псевдопсихоаналитической драмы субъекта, неспособного
столкнуться со своей внутренней травмой... Истинное разложение американской профессуры происходит не в финансовой - дело не только в том, что они могут купить многих европейских критических интеллектуалов (в том числе и меня самого), - а в концептуальной сфере: понятия <европейской> критической теории незаметно оказались перенесены в мягкий и модный мир культурных исследований. Что касается этой радикальной моды, то идеологи и практики <третьего пути> прежде всего заслуживают похвалы: они, по
крайней мере, играют открыто и честно признают глобальные капиталистические координаты, в отличие от псевдорадикальных академических леваков, которые крайне презрительно относятся к <третьему пути>, но их радикальность, в конечном итоге, оказывается пустым жестом, никого ни к чему определенному не обязывающим.
Ленин для нас - это не ностальгическое обозначение старой догматической уверенности - совсем наоборот. Используя терминологию Кьеркегора, Ленин, которого мы хотим спасти, - это
Ленин-в-становлении, Ленин, чьим основным опытом был опыт пребывания в новой катастрофической констелляции, когда старые координаты оказались бесполезными и когда он был вынужден заново открывать марксизм - вспомним его едкое замечание по какой-то новой проблеме: <Об этом Маркс и Энгельс не сказали ни слова>. Суть не в том, чтобы вернуться к Ленину, а в том, чтобы повторить его в кьеркегоровском смысле слова: возродить тот же порыв в сегодняшней констелляции. Возвращение к Ленину означает не
ностальгическое возрождение <старых добрых революционных времен> или оппортунистически-прагматическое приспособление старой программы к <новым условиям>, а повторение - сейчас - ленинистского жеста открытия революционного проекта в условиях империализма и колониализма - точнее, после политико-идеологического краха продолжительной эпохи прогрессизма в катастрофе 1914 года. Эрик Хобсбаум ограничил понятие двадцатого века временным промежутком с 1914 года, конца длительной мирной экспансии
капитализма, по 1990 год, возникновение новой формы глобального капитализма после краха реального социализма. Подобно тому, как Ленин справился с 1914 годом, мы должны справиться с 1990 годом. <Ленин> означает непреодолимую свободу <подвешивания> тривиальных существующих (пост)идеологических координат, снятия Denkverbot, при котором мы живем; он попросту означает то, что нам снова позволено мыслить.
Ленинское отрицание экономизма, равно как и чистой политики, очень важно сегодня в том,
что касается противоречивого отношения к экономике в радиальных кругах (или том, что от них осталось): с одной стороны существуют чистые <политики>, которые не считают экономику местом борьбы и вмешательства; с другой стороны, существуют экономисты, восхищенные функционированием сегодняшней глобальной экономики, которые исключают всякую возможность политического вмешательства в собственном смысле слова. Сегодня - больше, чем когда либо - нам необходимо вернуться к Ленину: да, экономика - очень
важная область, исход битвы решится в ней, необходимо разрушить чары глобального капитализма, но вмешательство должно быть по сути своей политическим, а не экономическим.
Таким образом, борьба должна вестись на двух фронтах: да, прежде всего, антикапитализм. Однако одного антикапитализма, без проблематизации политической формы капитализма (либеральной парламентской демократии), недостаточно, независимо от того, насколько он <радикален>. Возможно, привлекательной сегодня кажется
вера в то, что капитализм можно разрушить, не проблематизируя либерально-демократическое наследие, которое, как утверждают некоторые левые, хотя и порождено капитализмом, но обрело самостоятельность и может послужить критике капитализма. Этот соблазн четко соответствует своей явной противоположности, псевдоделезовскому амбивалентному восторженному описанию Капитала как ризоматического монстра/вампира, детерриториализирующего и поглощающего все и вся, неудержимого, динамичного, всегда восстающего
из пепла, набирающегося сил от каждого нового кризиса, возрождающегося Диониса-Феникса... Именно при таком поэтическом (анти-)капиталистическом обращении к Марксу Маркс действительно мертв: его усваивают, когда он уже лишен своего политического жала.
Какое отношение ко всему этому имеет Ленин? Согласно господствующей доксе, годы спустя после Октябрьской революции, угасание у Ленина веры в творческий потенциал масс заставило его придать особое значение роли науки и ученых, положиться на
авторитет экспертов: он провозгласил <начало самой счастливой эпохи, когда политики будет становиться все меньше и меньше, о политике будут говорить все реже и реже и не так длинно, а больше будут говорить инженеры и агрономы> . Технократическая постполитика? Ленинские идеи о том, что дорога к социализму пролегает через земли монополистического капитализма, могут сегодня показаться опасно наивными:
| Капитализм создал аппараты учета вроде банков, синдикатов, почты, потребительных обществ, союзов служащих. Без крупных банков социализм был бы не осуществим. /.../ нашей задачей является лишь отсечь то, что капиталистически уродует этот превосходный аппарат, сделать его еще крупнее, еще демократичнее, еще всеобъемлющее. /.../ Это - общегосударственное счетоводство, общегосударственный учет производства и распределения продуктов, это, так сказать, нечто вроде скелета социалистического
общества. |
Не является ли это более радикальным выражением марксовой идеи "всеобщего интеллекта", открыто регулирующего всю общественную жизнь, идеи постполитического мира, в котором <управление людьми> заменяется <управлением вещами>? Разумеется, легко ответить на эту цитату в духе <критики инструментального разума> и <управляемого мира /verwaltete Welt/>: <тоталитарный> потенциал вписан в саму форму всеобщего общественного контроля. Легко саркастически заметить, что
в сталинскую эпоху аппарат общественного управления действительно стал "еще крупнее". Более того, не является ли это постполитическое представление полной противоположностью маоистской идее о бесконечности классовой борьбы (<все является политическим>)?
Однако так ли все однозначно на самом деле? Что если заменить (явно устаревший) пример с центральным банком Всемирной Паутиной, сегодняшним идеальным кандидатом на роль Всеобщего Интеллекта? Дороти Сейерс утверждала, что <Поэтика> Аристотеля
на самом деле представляет собой теорию детективных романов avant la lettre - поскольку бедному Аристотелю все же не было известно о детективном романе, он вынужден был обратиться к тем примерам, которыми он располагал, - к трагедиям... Следуя этой логике, Ленин в действительности развивал теорию Всемирной Паутины, но, поскольку он о ней не знал, ему пришлось обратиться к несчастному центральному банку. Поэтому разве нельзя сказать, что <без Всемирной паутины социализм был бы неосуществим. /.../
нашей задачей является лишь отсечь то, что капиталистически уродует этот превосходный аппарат, сделать его еще крупнее, еще демократичнее, еще всеобъемлющее>? В этих обстоятельствах возникает соблазн воскресить старую, изруганную и полузабытую марксистскую диалектику производительных сил и производственных отношений. Общим местом уже стало утверждение о том, что по иронии судьбы именно диалектика похоронила реально существующий социализм: социализм не смог осуществить переход от индустриальной
экономики к постиндустриальной. Однако действительно ли капитализм служит <естественной> структурой производственных отношений для цифровой вселенной? Разве во Всемирной Паутине не содержится подрывной потенциал, угрожающий самому капитализму? Не является ли урок монополии <Майкрософт> ленинистским уроком: вместо борьбы с монополией при помощи государственного аппарата (вспомним распоряжение суда о разделе корпорации <Майкрософт>), не <логичнее> ли было бы просто обобществить ее,
сделать ее общедоступной?
Ключевой антагонизм так называемых новых (цифровых) отраслей промышленности, следовательно, таков: как сохранить форму (частной) собственности, только в рамках которой может существовать логика прибыли (вспомним проблему <Напстера>, свободное обращение музыки)? И не свидетельствуют ли о том же сложности в биогенетике? Основным пунктом новых международных торговых соглашений является <защита интеллектуальной собственности>: всякий раз, когда при слиянии компаний
крупная компания из первого мира поглощает компанию из третьего мира, первое, что они делают, - закрывают исследовательский отдел. (В Словении компания <Хенкель-Златорог> вынуждена была подписать формальное соглашение о том, что она не будет проводить никаких исследований!) Возникающий при этом феномен приводит понятие собственности к необычным диалектическим парадоксам: в Индии местные общины внезапно узнают, что медицинские практики и материалы, которыми они пользуются веками, принадлежат
теперь американским компаниям и поэтому должны покупаться у них; в случае с биогенетическими компаниями, патентующими гены, мы вдруг узнаем, что часть нас самих, наши генетические составляющие, уже находятся под защитой авторского права и принадлежат другим...
Мы уже сегодня можем распознать признаки всеобщего беспокойства, которое уже вышло наружу: я, конечно же, имею в виду события, обычно связываемые со словом <Сиэтл>. Затянувшийся медовый месяц глобального капитализма подошел к концу,
возникло запоздалое желание чего-то нового - доказательством тому служит паническая реакция крупных средств массовой информации, которые - от журнала <Тайм> до Си-Эн-Эн - вдруг заговорили о марксистах, манипулирующих толпой <простых> протестующих. Проблема теперь является совершенно ленинистской: как претворить в реальность обвинения средств массовой информации? Как создать организационную структуру, которая придала бы этому волнению форму универсального политического
требования? Иначе момент будет упущен и останется лишь маргинальное волнение, которое, возможно, оформится в виде нового <Гринписа>, обладающего определенной эффективностью, но и со столь же жестко ограниченными целями, маркетинговыми стратегиями и т.д. Иными словами, основной <ленинистский> урок сегодня заключается в следующем: политика, лишенная организационной формы партии, - это политика без политики. Поэтому ответ тем, кто хочет, чтобы существовали лишь (весьма удачно названные)
<новые социальные движения>, повторяет ответ якобинцев жирондистским соглашателям: <Вы хотите революции без революции!> > Сегодняшний тупик заключается в том, что существует только два способа социально-политической деятельности: либо вы играете в игру системы, участвуя в <долгом марше через институции>, либо вы являетесь активистом новых социальных движений - от феминизма через экологию к антирасизму. И опять, ограниченность этих движений заключается не в том, что они не являются
политическими в смысле всеобщего единичного: они - <движения одной проблемы>, которым не хватает измерения универсальности, то есть они не касаются социальной тотальности.
Здесь очень важен ленинский упрек в адрес либералов: они лишь эксплуатируют недовольство рабочего класса для укрепления собственных позиций по отношению к консерваторам вместо того, чтобы наконец-таки заявить о солидарности с ними. Не относится ли это и к сегодняшним левым либералам? Они любят
апеллировать к расизму, экологии, недовольству рабочих и т.д., чтобы одержать верх над консерваторами, не создавая опасности для системы. Вспомним, как в Сиэтле сам Билл Клинтон ловко сослался на протестующих на улицах, напомнив лидерам, собравшимся внутри охраняемых дворцов, что они должны прислушаться к посланию демонстрантов (посланию, которое Клинтон, разумеется, истолковал по-своему, лишив его подрывного потенциала, приписанного опасным экстремистам, вносящим хаос и насилие в массы
мирных протестующих). То же касается всех новых социальных движений, вплоть до сапатистов в Чьяпасе: системная политика готова <выслушать их требования>, лишая их собственно политического жала. Система по определению является экуменической, открытой, терпимой, готовой <выслушать> все - даже если вы настаиваете на своих требованиях, сама форма переговоров лишает их универсального политического жала.
Повторить Ленина - значит признать, что "Ленин мертв", что его частное решение потерпело
провал, даже чудовищный провал, но именно эту утопическую искру в нем стоит сберечь. Повторить Ленина - значит видеть разницу между тем, что Ленин делал на самом деле, и полем возможностей, которое было им открыто, противоречие между тем, что он делал на самом деле и измерением того, что <в Ленине превосходило самого Ленина>. Повторить Ленина - значит повторить не то, что Ленин делал, а то, что он не сумел сделать, его упущенные возможности.
|
