|
17.11.2006 /
Жак Рансьер
Интервью с Жаком Рансьером: искусство – это ненаправленный взрыв
Софья Корниенко: В маленькой фигурке 66-летнего Рансьера есть что-то от «Человека дождя» в исполнении Дастина Хоффмана. Во время разговора, он то и дело смотрит в потолок, и многие слова повторяет по три-четыре раза, порой забывая окончить предложение. Яркая звезда в современном французском философском созвездии, Рансьер получил мировую известность еще в 1965 году, когда вышла его книга «Читая «Капитал», написанная в соавторстве с
Луи Альтюссером. Спустя три года Рансьер публично порвал с
Альтюссером из-за разногласий по поводу студенческих беспорядков 68-го. Сам Рансьер объяснил этот разрыв, в основе которого был политический и теоретический спор, как отражение «историко-философских отношений между просвещенными и массой». Конфликт с марксистом Альтюссером заставил Рансьера посвятить долгие годы изучению социально-исторической составляющей знания и невежества, зачастую в самом неожиданном, с традиционной академической
точки зрения, политическом контексте.
Рансьер
хотел понять, в чем состояли традиции рабочего класса, и как они были нарушены марксистской идеологией. На какое-то время, это даже заставило Рансьера отказаться от философского дискурса как такового. Однако если сначала он предполагал, что существует социалистическая идеология, рожденная непосредственно из рабочей культуры, то со временем пришел к выводу, что «пролетариат» - это не больше чем пустая дефиниция, конструкция. Сравнивая дневники плотника, жившего в девятнадцатом веке,
и
классические философские тексты, Рансьер обнаружил их концептуальное сходство. По его словам, «рабочий» есть не социальная функция, а определенное отношение к логосу, к слову. Слово «рабочий» подчеркивает ограниченность его деятельности во времени, тем самым ограничивая и доступ к вечному, стратегическому, политическому, пишет Рансьер в книге «Философ и его бедняки» (1983). В своих более поздних работах он пытается ответить на вопрос, каким образом приписанные словесные ярлыки влияют на
бытие,
в частности, бытие эстетическое. Последняя книга Рансьера «Политика эстетики: Распределение практичного» (2004) посвящена проблемам эстетического разделения.
Жак Рансьер: Я убежден, что политика означает не осуществление власти, а – в гораздо большей степени – выделение некоего сообщества. Сообщества, в котором всё разделяется по принципу способности объекта к выполнению определенной задачи. Что есть политическое сообщество? Почему вообще существует такая вещь, как
политика? Я бы сказал, что политика существует за отсутствием естественного закона, по которому люди разделялись бы на категории правящих и управляемых. Политика существует в той
же степени, в которой есть, так сказать, нестыковка объектов, функций, мест. В этом, на мой взгляд, и заключается основной парадокс политики.
Софья Корниенко: Вас часто называют анархистом.
Жак Рансьер: Ну, хорошо, я это прозвище принимаю, если позволите объяснить, что такое анархизм. Анархизм –
противоположность «архэ», то есть противоположность предвкушению, абсолютному началу и начальствованию. Иными словами, «архэ» - это ожидание правящего начала, начала по призванию. Политика же, в моем представлении, является такой странной формой правления, которая основывается не на призвании и истинных способностях правящей группы, а, наоборот, – на отсутствии «архэ». Так что это не делает
меня анархистом, здесь вообще все дело не в убеждениях, а в дефинициях, в определениях. Даже наши
современные правительства основаны как бы на нейтрализации истинных способностей. Именно с этой точки зрения я и решил взглянуть на взаимоотношение политики и эстетики. Искусство, потерявшее вектор, направление, способно породить политический крах, потрясения. Принято считать, что люди поднимаются на восстание, когда узнают о том, о чем раньше не знали. Так вот, я всегда считал, что знание или
незнание здесь не при чем. Знание и незнание тесно соединены между собой, это стороны одной
медали. О некоторых вещах мы просто вынуждены знать меньше. Нет, я предполагаю, что все дело в конструировании нового образа, олицетворяющего новый опыт. Хорошей иллюстрацией здесь служит греческий бюст без головы, рук и ног – бельведерский торс - в Ватикане, идеал красоты. То есть отделение от рук, рук рабочего. Говорит само за себя. Здесь и эстетика, и политика. Произошло расчленение опыта. Я полагаю,
что если я, например, буду создавать такие объекты, я буду создавать и новую форму
репрезентации, которая спровоцирует и знание, и эмоции, и мобилизует сознание.
Софья Корниенко: Однако искусство, ставящее перед собой общественно-важные задачи и эти задачи выполняющее – разве это искусство?
Жак Рансьер: Эстетическое переживание всегда подразумевает разъединение, нарушение связи. Однако у всего есть обратная сторона, и, таким образом, в область эстетики может попасть все что угодно. Сегодня мы можем получить множество различных интерпретаций одного и
того же представления. Потому что каждый из нас вправе заявить, что такое-то представление (которое на самом деле может не иметь никакого отношения к искусству) является искусством, так как «я так решил». А можно все повернуть наоборот
и из искусства делать документ истории, как сейчас поступают некоторые режиссеры.
Софья Корниенко: Каковы же взаимоотношения между эстетическими способностями индивида и его деятельностью?
Жак Рансьер: Художнику совсем не обязательно
вести себя, как какой-нибудь общественный деятель, активист. Цель художника – реанимировать эстетические способности в каждом зрителе. Это не означает, что каждый зритель – потенциальный художник. Вот, например, португальский документалист Педро Коста работает над фильмом о социальной обреченности, нищете. В такой ситуации на художника накладываются обязательства. Мы ожидаем от художника, что он сконцентрирует внимание на документальной,
информативной составляющей, которая не является
искусством. А Педро Коста решил, что является. И решил этим воспользоваться. Все можно использовать – красоту обшарпанных стен, например. Однако одновременно он показал интересную форму общения между эстетическим чувством вообще и тем, что я называю эстетическим чувством бедняков. Он сыграл на границе искусства и не искусства, однако, не ради искусства. Он увидел, что граница эта неоднозначна.
Софья Корниенко: То есть, искусство играет гораздо более важную роль в истории, чем можно
было бы предположить?
Жак Рансьер: Мне интересны не взаимоотношения искусства и эстетики, а то, как мы сегодня существуем во времени, когда постоянно возникают новые формы искусства, а содержание предмета искусства менее важно, нежели место, где он выставлен, то есть его контекст. Контекст публичности галерей. Контекст разъединения предмета искусства от изначального вектора его назначения. Политические и эстетические стратегии не способны предсказать окончательного эффекта.
Искусство само по себе – потенциальный
взрыв, но взрыв без стратегии, без направленности.
|
