интервью

22.07.2004 / Тамаш КРАУС

Где преклонить главу левому интеллектуалу?

Тамаш КРАУС (1948) — венгерский историк и общественный деятель, автор многочисленных трудов, посвященных истории Советского Союза и России. С 1989 г. является одним из идеологов и основателей платформы Венгерской социалистической партии. Активист и организатор движения за мир на Балканах в 1999 г.

— Вы плодотворно и давно занимаетесь Советским Союзом и Россией. В чем причина?

— Эта страсть вспыхнула у меня еще в юности, когда я был студентом Дебреценского университета, и разгорелась в 1973 году, когда я пять месяцев провел в Москве, в Московском университете. С этим связано мое первое политическое испытание: деканат факультета, где я стажировался, предупредил меня о том, что я буду немедленно отправлен в Венгрию, если не прекращу троцкистскую пропаганду. И я понял, что в Советском Союзе произошло какое-то важное изменение политической атмосферы.

— Вы что, и в самом деле были в молодости троцкистом?

— Нет, просто в узком студенческом кругу я рассказал, что был в Париже и купил там книгу Троцкого. Этого оказалось достаточно, чтобы на меня поступил первый в моей жизни донос. В общежитии на улице Космонавтов, 13, где я тогда жил вместе с другими иностранными и советскими студентами, мне рассказали, что «телегу» на меня написал сын посла Чехословакии в Болгарии, который после такой проделки стал в нашей среде изгоем. А я стал всерьез присматриваться к политическим и идеологическим процессам в СССР и тогда набрел на идею моей первой докторской диссертации.

— Вы уже принадлежите к исследователям старшего поколения. Прежде вы были тесно связаны с научными учреждениями и исследователями нашей страны. Включены ли вы сегодня в российские научные процессы?

— И да, и нет. С одной стороны, я поддерживаю связи с моими коллегами в России, готовыми оказать помощь в моей работе. Как член смешанной венгерско-российской комиссии историков при наших академиях наук я довольно часто бываю в Москве, что позволяет поддерживать органичные контакты с российскими учеными. Но, с другой стороны, иностранец в России всегда останется иностранцем.

— А откуда же тогда столь живой отклик, который получали ваши книги в России? Книга «Сталин», написанная в соавторстве с Ласло Белади, была издана тиражом 300 тысяч экземпляров и очень быстро разошлась; в Будапеште Венгерским институтом русистики в переводе на русский издана ваша монография «Советский Термидор. Духовные предпосылки сталинского поворота (1917—1928)». Получается, что иностранец сделал для освещения новейшей и современной, текущей истории России больше, чем любой абориген.

— Книга о Сталине появилась в 1989 году, сейчас в вашей стране уже совсем иная обстановка. Она была сделана до открытия архивов в Венгрии и России и потому носила скорее популярный характер. Сейчас я знаю об этом сюжете намного больше, чем 15 лет тому назад. Совсем недавно в Будапеште издана еще одна книга о Сталине, тоже научно-популярная. Я считаю это важным, потому что после крушения старого режима и утверждения нового начался очередной этап «промывания мозгов», когда левым в Венгрии вновь приходится рулить против течения. Против идеологического господства.

— И вам это удается?

— Я не знаю, удается или нет, но такова моя политическая воля — идти против течения, против господствующих сегодня умонастроений. В Венгрии мою интерпретацию Сталина считают чересчур левой; здесь меня не любят ни на левом, ни на правом фланге: одни — за то, что я оцениваю его историческую роль слишком критично, другие — за то, что я не отождествляю Сталина с Гитлером, не объявляю его параноиком.

— А как вы вышли на тему советского Термидора, прежде у нас табуированную, а ныне слабо разработанную?

— Я занялся советским Термидором еще в 80-е, когда у меня установились серьезные отношения с советскими и русскими историками. В настоящее время живущий в Канаде Генрих Иоффе, который внес значительный вклад в изучение сталинского периода, сказал при встрече со мной: «Удивительно, что в Венгрии появляются молодые историки, которые так глубоко занимаются историей Советской России». Мне и моим будапештским коллегам удалось выявить ценнейшие источники по дискуссии о Термидоре 20-х годов, прежде всего неизвестные советским ученым тексты лидеров оппозиции, включая Троцкого, Радека и других. В 80-е годы я был в Америке, работал в архиве Института Гувера, выявил там, ввел в научный оборот и прокомментировал довольно много интереснейших документов. Я при этом испытывал моральную поддержку со стороны советских историков — покойного Миллера, Алексеевой и других. Сейчас меня и моих коллег поддерживают академик Сахаров, доктор Гринберг, историк Тофик Исламов, первый заместитель руководителя Федерального архивного агентства, Андрей Артизов и другие известные историки. Но в целом прежняя композиция венгерско-российского научного общения почти разрушена, а взамен так ничего и не создано. Сейчас очень сложно стало даже с элементарным книгообменом между нашими странами. Для меня это крайне чувствительная вещь, поскольку в Будапештском университете я работаю на кафедре русистики и заведую кафедрой Восточной Европы. Та же проблема существует в научных связях со всеми государствами этого региона. Я не считаю верным то, что доказывают публике так называемые «европейцы» в этих странах: дескать, между ними и Россией существует пропасть, как ущелье между горами, которые никогда не сойдутся. Процессы, происходившие в государствах этого региона после крушения социализма и распада СССР, содержат много общего. Так, с учетом венгерского опыта, мне было нетрудно понять то, что происходило в России при Ельцине. В опубликованной в прошлом году книге «Перестройка и приватизация» показано, что в структурном смысле эти процессы в Венгрии и России были практически одинаковыми, а их последствия — очень похожими. Как бы то ни было, мы остаемся составными частями одного восточноевропейского региона, который находится как бы на периферии Европы, и изучать его продуктивнее всего сообща.

— По ходу разговора полюбопытствую: есть ли вероятность того, что перелом к лучшему в этом плане может произойти в связи с проведением в 2005-м Года Венгрии в России и связанными с этим акциями, в том числе международными конференциями?

— Будем надеяться. Во всяком случае, мы вместе с профессором Дюлой Свагом, директором Венгерского института русистики, по линии оргкомитета Венгерского сезона-2005 в вашей стране делаем все возможное для этого. Кроме того, надо констатировать, что в высшем эшелоне власти в Венгрии подули сегодня новые ветры: старое националистическое правительство, которое ушло в отставку в связи с проигрышем на выборах несколько лет тому назад, смотрело на венгерско-российские отношения сквозь идеологические очки. Венгерские националисты отчасти вернулись к старым штампам русофобского мышления. Позиция сегодняшнего правительства Венгрии более реалистична и прагматична. Оно понимает, что отнюдь не скоропреходящим является стремление таких больших стран Европы, как Германия, Франция, Великобритания, Италия, закрепиться на обширном российском рынке; что в Россию надо возвращаться не по ностальгическим соображениям…

— Не из любви к русским.

— Да, не из любви, а по экономическим мотивам. Поэтому проводится курс на возобновление прежних связей. Сейчас в Венгрии уже не модно делать из хорошего соседа плохого врага, но я не могу ручаться, что через два года не будет заложен поворот в обратном направлении. Но сегодня руководство Венгрии может зачислить в свой позитив улучшение и интенсификацию отношений с Россией.

— Я обратил внимание на то, что формула, которую вы выбрали для обозначения своей умственной установки, а именно «против течения», — это ведь название знаменитого сборника работ Ленина и Зиновьева, переведенного на основные европейские языки. Однако в теперешней ситуации что в Венгрии, что в России идти против течения — это значит быть не в мейнстриме, быть аутсайдером. Так ли это? Есть ли у вас круг общения, единомышленники, союзники?

— Вопрос подходящий и серьезный. Сейчас я тружусь над важной книгой об интеллектуальной эволюции Ленина. Не скрою, это меня очень волнует. Теперь о нем строчат тексты все кому не лень: пишут разоблачения Ленина так называемые буржуазные авторы, пишут панегирики ему африканцы и латиносы, пишут tutti quanti. А почему я не могу написать о нем исследование не в разоблачительном и не в апологетическом жанре? То, что произошло с нами в последние десятилетия, невозможно уразуметь в отрыве от идеологической традиции, заложенной Лениным. Я никогда не боялся маргинализации: все оппозиционные марксисты 60-х, 70-х, 80-х годов принимали как неизбежность свой маргинальный статус. Для левого человека мыслить и писать по-серьезному, без приспособления к идеологической конъюнктуре равносильно тому, чтобы занять положение маргинала. Тот, кто желает быть созвучным эпохальной идеологии, участвовать в легитимации режима, должен взять в толк, что это неминуемо обернется службой у правящей элиты. Когда я думаю о такой возможности для себя, пусть даже в ночных кошмарах, меня охватывает ужас, и пот заливает лицо. Нет хуже занятия, чем служить новой элите, которая к тому же на 50 % является старой. В 1989 году я мог бы стать политиком, но политических амбиций у меня никогда не было. Один мой знакомый как-то сказал мне: «Тамаш, ты единственный человек, который честно признался в том, что не способен быть политиком».

— Но это — тоже определенная политика, только в личностном измерении.

— Конечно, это определенная политика, только не в профессиональном смысле слова. Когда в Социалистической партии Венгрии мы основали «Левую платформу», то предполагали и ждали, что нас немедленно исключат из ее рядов. Но по сей день «Левая платформа» существует, и ее сторонников не хотят выгонять из партии. Но если нас не отсекли, значит, мы совершили ошибки. Предстоит трезвый анализ того, в чем конкретно мы ошиблись.

— А вообще существует ли в Венгрии пространство для левой мысли, левого действия?

— Не в партийных структурах. В нашей стране сейчас невозможно создать левую партию. Оставшаяся от прошлого Рабочая партия, которая гордится своим званием коммунистической, является недееспособной уже 15 лет, оказывается не в состоянии пройти в парламент. Сейчас ее руководители возятся с идеей пролезть в парламент в блоке с националистами, но от этого ей станет только хуже. Социалистическая партия — это нормальная леволиберальная буржуазная политическая организация. Мы это знаем. Мы остались в ней потому, что эта партия — единственная последовательно антифашистская политическая сила в Венгрии. Она является главным противовесом национализму, поднявшему голову в Венгрии.

— То есть Социалистическая партия является единственной политической нишей для левых в вашей стране?

— Сейчас она представляет собой реальную альтернативу националистическим тенденциям в Венгрии. Левые силы могут пережить такую политическую непогоду у нас только на маргинальных позициях. Впрочем, примерно так же обстоит дело и у вас. У меня есть среди левых в России немало друзей — от Тарасова и Бузгалина до интернационалистов с догорбачевским партийным стажем. Только не надо путать: когда я говорю о вашей интернационалистской традиции, для меня она связана не с Зюгановым и его сподвижниками в КПРФ. В России действуют некоторые группы марксистов и неомарксистов, с которыми я поддерживаю постоянные контакты. Здесь я не чувствую себя маргиналом. Как ни странно, но в условиях российского дикого капитализма каким-то чудом уцелело левое, гуманистическое мышление. Хотел бы отметить, что в Венгрии такое мышление заявило о себе уже в начале 80-х, если не говорить о его корнях, восходящих к Дьердю Лукачу. Но и в то время мы все равно были маргиналами. Так что я успел к этому привыкнуть. Правда, сегодня более прозрачен, нежели при старом режиме, моральный background левой маргинальности, ясно, против чего и против кого надо идти: тогда прожженные эксплуататоры социалистической идеи всеми силами создавали видимость, что они и являются настоящими социалистами. Не хочу утверждать, что в 80-е я все уже предвидел. Я, например, считал чем-то невероятным развал Советского Союза, который произошел менее чем через десять лет.

Беседовал Сергей ЗЕМЛЯНОЙ

• источник: www.politjournal.ru