интервью

03.03.2006 / Марко Де Карли

Субъективность и бунт

«Массовое насилие шестидесятых и семидесятых годов и подпольно действовавшие вооруженные организации – неоспоримая часть итальянской истории, подобно тому, как существование в гражданском государстве таких тайных организаций, как Gladio, Stay Behind и прочих уже неопровержимо доказано. В отличие от представителей государства, полицейских и репрессивных сил, которые еще держат кое-какие трупы в подвалах, мы можем абсолютно публично и с полной ясностью размышлять над историей вооруженной политики воинствующих левых. Ибо в противоположность тому, что утверждает буржуазная пресса, в нашей истории тайн нет».

Так отвечал Паоло Морони, владелец магазина политической книги в Милане, на вопрос, возможна ли вообще гласное изучение истории политики вооруженной борьбы крайне левых. Морони говорил, выступая в функции соорганизатора серии мероприятий «Доклады между бунтом, политическими боями и революцией», имевшей место в мае этого года на цюрихской «Красной фабрике».

В противовес попыткам размышлять об истории по биографиям, отражающим только субъективный опыт, и подходу Ренато Курчо и его группы в “Progetto Memoria”*, исходящему только из объективных критериев, устроители мероприятий на «Красной фабрике» начинают своего рода коллективную разработку истории. Она, однако же, должна – как выразился в Цюрихе Тонино Лорис Пароли – быть публичной, чтобы можно было социализировать разнообразный опыт этих лет. Пароли принадлежит к поколению основателей «Красных
бригад» и провел семнадцать лет в тюрьме перед тем, как в 1991 году его освободили. Сегодня он рассматривает различные аспекты истории вооруженной борьбы в Италии с критической точки зрения, но не дистанцируясь от политических мотивов и целей, приведших к созданию организации.

*) Проект «Память» – итал. – прим. пер.

Beute: Сначала о твоей биографии: когда и где ты родился и в каком социальном окружении вырос?
Пароли: Я родился в Казине в 1944 году, по соседству с Реджо-Эмилиа и рос первые годы без отца у тетки-католички. Позднее я жил у своей матери и ее мужа, который принял меня как собственного сына. Он был партизаном в прошлом, коммунистом, а его мать старой социалисткой. После школы я с 18 лет работал на фабрике в Реджо-Эмилиа. В моем воспитании перемешаны простонародный католицизм моей тетки и классическая левая традиция.

Beute: Значит, ты стал политизироваться уже в «отчем доме»?
Пароли: Да, там были верно заданы первые направления пути. Но политически зрелым я стал лишь на фабрике. Мне был 21 год, я был женат и уже имел ребенка. Но по-настоящему политически зрелым я стал на фабрике. Я претерпел институциальную политизацию в профсоюзах и PCI (Итальянская коммунистическая партия). Конфликты на фабрике в конце 60-х годов привел к радикализму, и еще гибель Че Гевары отчасти воспламенила и подвигнула меня к поиску «идеалистических» решений.

Beute: В каком политическом контексте ты двигался, до того как основал «Красные бригады» с другими товарищами?
Пароли: Была борьба на фабриках 1967/68 гг., студенческие движения и горячая осень рабочего движения 1969 г.(1) Возникновение «Красных бригад» было следствием развития, которое продолжалось в течение трех-четырех лет, от размолвки с PCI 2 и с профсоюзами по поводу появления внепарламентских групп вплоть до кризиса последних.

1) «Жаркая осень 1969 г.» в рабочем движении стала выражением разнообразных процессов, закончившихся бурными забастовками, саботажем и уличными боями. С рабочим движением сочетались студенческие протесты. Теории новых левых дошли до сражавшихся рабочих. На больших фабриках основывались «учебные группы» и «комитеты базового единства», за пределами профсоюзов пробовались новые формы организации и борьбы.

Я был в то время избран депутатом профсоюзов от работниц и рабочих и членом PCI.(2) В 1968 я покинул партию по идеологическим и политическим основаниям, но еще занимал пост в профсоюзах, хотя моя политика отличалась от их линии. Пока еще можно было организовывать акции вроде стихийных забастовок и т. п. Мы основали Коллектив политических рабочих и студентов, который позднее присоединился к Коллективу Politico Metropolitano (3), из которого возникла внепарламентская группа «Пролетарская левая».*
Как и другие внепарламентские группы – «Lotta Continua», “Potere Operaio”, “Avanguardia Operaio” – после инцидента на Пьяцца Фонтана (4) мы некоторое время жили с ощущением бесперспективности. Летом 1970 года мы организовали в Реджо-Эмилиа конгресс, чтобы обсудить организационные формы, с которыми мы могли бы ответить на конфронтацию, которую нам навязывали власть имущие. После жарких споров было решено, «Пролетарскую левую» распустить и одновременно создать первичные ячейки вооруженной
противоборствущей силы (der Gegenmacht).

2) Из-за разрыва союза с Итальянской социалистической партией в конце пятидесятых годов и из-за участия социалистов в правительстве «Левого центра» под руководством Альдо Моро в 1963 году ИКП оказалась вытесненной в офсайд. Она не могла принять на себя отчетливой оппозиционной роли, поскольку правительство объявило некоторые из старых требований ИКП задачей государства, а ИКП приняло решение поддержать правительственную коалицию «Левого центра». На партийном съезде в 1966 году группа,
сплотившаяся вокруг Пьетро Инграо и предостерегшая от социал-демократизации ИКП, вызвала бурную дискуссию. Партийное руководство упрямо придерживалось избранной стратегии. В молодежной коммунистической организации FGCI, встретившейся с изменившимся социальным составом рабочего класса, с международной солидарностью и с вьетнамской войной, эта позиция ИКП все больше наталкивалась на критику. Партийное же руководство грубо одергивало молодежь привычными авторитарными методами. FGCI заставили
молчать, а политические соратники Инграо, объединившиеся вокруг Россаны Россанды и Луиджи Пинтора, вместе с газетой “Il Manifesto 1969” оказались исключены из ИКП. Значительная часть активных членов FGCI вышла из партии и основала «Политический коллектив рабочих и студентов».

3) В учебных группах при Sit-Siemens и IBM и в базисном комитете в Pirelli в 1969 году началась пропаганда построения нелегальной сети действий с тем, чтобы сменить традиционные формы забастовок и включиться в борьбу против существовавшей системы зарплаты. Однако же по вопросу о том, как реализовать это требование на практике, единства не было. Различные идеологические предпочтения в рамках групп (как и в студенческом движении) делали невозможным существование боеспособной организации.
Профсоюзы
пытались превратить это движение в свой инструмент и взяли на себя часть его требований. Так усиливалось давление на различнейшие группировки, призывавшее их к действию, что привело к еще большему внутреннему раздроблению на фракции. Хотя это, с одной стороны, делало совместные действия еще более затруднительными, но с другой, наполовину ускорило процесс слияния кружков трентинского «негативного университета» с основными ядрами миланских технических школ и групп на предприятиях. Все они
стремились воспрепятствовать грозящему разгрому самостоятельного рабочего движения. 8 сентября 1969 года эти группы основали “Collettivo Politico Metropolitano”, чтобы наделить борьбу на предприятиях и вне их новым теоретическим и практическим фундаментом и преобразовать изолированные сражения в единую социальную борьбу.

*) Несчастные пролетарии (итал.)

4) 12 декабря 1969 года в Сельскохозяйственном банке на Пьяцца Фонтана в Милане взорвалась бомба, в результате – 17 убитых и 84 тяжело раненых. Этот удар являлся частью стратегии напряженности (“strategia della tensione”), применявшейся до середины восьмидесятых годов. Эта стратегия, осуществлявшаяся сетью подпольных организаций, состоявших из военных, агентов спецслужб и штатских лиц из правых кругов, имела своей целью показать нестабильность системы и возбудить страх, чтобы тем самым
легитимировать требование создать «сильное государство». Розыски тех, кто осуществил этот удар, тотчас же сконцентрировались на левых радикалах. Было объявлено чрезвычайное положение, все демонстрации – запрещены, репрессии против внепарламентских левых – ужесточены, а полномочия репрессивных органов – расширены. (Бомбу в банке взорвали неофашисты по заданию контрразведки СИД – прим. ред.).


Beute: И как же предстояло выглядеть этой вооруженной противосиле?
Пароли: Вооруженные противоборствующие силы не должны были быть вооруженной рукой организации. В то время имелось два доминирующих представления: с одной стороны, вооруженной руки, для того чтобы защищать движение, это означает, что оно должно было оборонять от нападений полиции и подрывной деятельности, с другой стороны, разведгруппы, которые должны были подготавливать для движения почву. Мы не разделяли ни первого, ни второго мнения, однако мы хотели организовать вооруженную противосилу,
которая стала бы частью движения и действовала бы на фабрике, где мы были укоренены. Так и возникли первые полуподпольные «Красные бригады».

Beute: Какое понятие вооруженной борьбы вы представляли первоначально?
Пароли: Наше понятие вооруженной борьбы было первоначально в большей степени понятием вооруженной пропаганды (5) в качестве некоей герильи. Наши акции противоборства были минимальны. Вначале мы захватывали вещи, а не людей.

5) «Вооруженная пропаганда» включала в себя продолжительную серию показательных акций, в первую очередь против ответственных за гнет на фабриках, против тех, кто устраивал слежку за товарищами, против фашистов и т. д. с целью снискать одобрение масс.

Beute: С какими целями?
Пароли: Акции ориентировались главным образом на разъяснение на больших фабриках борьбы за зарплату, против увольнений и так далее, и направлялись против ответственных за издевательства и преследования товарищей. Это были акции устрашения, которые должны были изменить существующие властные отношения. Пролетариату приходилось требовать соблюдения своих прав, сражаясь с классовым антагонизмом, ибо законы не благоприятствовали пролетариату. Власть имущие имели на своей стороне все права и
репрессивный аппарат, с помощью которых они нивелировали тебя. У тебя не было этих инструментов, и твое противоборство выглядело собственно довольно примитивно. После первых арестов в 1972 году мы вышли на другой уровень конспирации, и мы настроились на более продолжительную партизанскую войну. .
Наша теория не была теорией восстания, в качестве каковой она отстаивалась в Третьем интернационале, то есть на первом месте была агитация и пропаганда, и лишь затем восстание, как в прежних революциях. Из нашего анализа мы заключили, что вооруженный конфликт уже был развязан власть имущими, и поэтому обе фазы модели классовой борьбы необходимо было соединить в вооруженной пропаганде с самого начала. Общественный переворот мог осуществиться только когда уже были изменены властные отношения.

Beute: К началу 70-х говорилось об объективной необходимости революции. Существовала ли тогда также к этому объективная возможность?
Пароли: Об объективной возможности или действительности говорить трудно, потому что так же как имеет место объективная действительность, имеет место и субъективная. Они срослись между собою, и субъективность была к тому времени, несомненно, более доминирующей. Но также имел место объективный кризис капитала, когда изживали себя тейлоризм и фордизм, социальная система, не функционировавшая больше ни политически, ни экономически. . Это означает, что появились условия, которые неизбежно принимали
затем субъективное выражение. Представляли ли эти условия также действительно некую объективную возможность совершить революцию, трудно сказать. Если бы мы хотели найти ответ на это, нам следовало бы говорить и о структурировании, организации и технике, а также задаться вопросом, удастся ли нам организовать экономику и общество. Эти темы тоже носят объективный характер. Фактом стал всеобщий мировой кризис, вызванный реструктуризацией капитала. Могильщики капитализма, т. е. субъективность и бунт
тех лет, были реальностью.

Beute: Как и за что ты был арестован и осужден?
Пароли: Я был задержан в 1975 году на одном из опорных пунктов «Красных бригад» в Турине. Обстоятельства, которые привели к раскрытию опорного пункта, до сих пор еще недостаточно выяснены. За основание и организацию вооруженных групп я был осужден на 10 лет. Пять лет я получил за участие в освобождении Ренато Курчо из тюрьмы Casale Monferrato, а остальные шесть за нападение на офис Sindacato Patronale della Fiat в Турине. В течение различных процессов я получил дополнительно 15 лет – из них 10
лет за оскорбление одного судьи. В 1990 году новый уголовно-процессуальный кодекс позволил мне даже по окончании процесса преобразовать «совокупность преступлений» в «продолжительные наказуемые деяния». Такие преступления, как, например, формирование вооруженной группы и хранение оружия, присовокуплялись друг к другу. Мера наказания, однако, не должна превышать некое определенное максимальное наказание. Таким образом я смог свести меру пресечения в 36 лет к 16 годам и был освобожден в 1991 году
из зала суда.

Beute: В 1975 году дело дошло до первых тяжелых перестрелок с полицией. Мара Кагол, возглавлявшая Туринскую колонну, была застрелена; Ренато Курчо, лидер Миланской колонны, – арестован вторично и уже окончательно. Перед этим полиция схватила Альберто Франческини, которому предстояло создавать Римскую колонну. Что означала потеря этих личностей для развития организации?
Пароли: Не существует ни тех, кто мог бы довести революцию до победы, ни ответственных за поражение. В «операистскую» (6) линию, которая стремилась к перевороту без военных действий, я не верю. Моя критика нашей истории, отстаиваемая мною и теперь, более дифференцирована и не сводится просто к добру и злу, или же к тому, кто кого погубил, а кто нет.

«Операизм» основывается на теоретических исследованиях и на работе редакционной группы журнала “Quaderni Rossi” начала семидесятых годов. Чтобы заново проанализировать эту попытку изучить ситуацию пролетариев, измененный капиталистический строй и новый классовый состав, молодежь и рабочие объединились в единую группу. Основополагающим для нового типа анализа стало то, что Романо Альквати называл “conricerca” (со-исследование). «Исследование и изучение, ориентированное на познание и практику, и
направленное на то, чтобы завязать борьбу и инициативы снизу и извне, или же зачастую – против посреднической функции партии и профсоюзов. Это живое взаимодействие между интеллектом и опытом приводит к постоянному обогащению как интеллектуалов, так и рабочего авангарда, и способствует тому, чтобы теория непрестанно обновлялась и становилась более всеохватывающей благодаря включению некоей «классовой тактики», не перерастая, однако, за рамки реального движения».

Аресты вначале были тяжелыми и привели нас в замешательство. Эти потери, без сомнения, означали пустоту, нехватку способности к интеллектуальному лидерству. Но мы думали, что революция не должна зависеть от двух-трех людей. К тому же для некоторых товарищей эти потери означали и возможность самостоятельно развиваться в дальнейшем. Многие из нас происходят из рабочего класса и не имели соответствующего образования, хоть мы и старались выровнять различия. И вот эти пробелы оказались устранены в
относительно короткое время.
Вопрос звучал так: если бы не было упомянутых потерь, по какому пути пошла бы организация? Не знаю. Вероятно, мы все равно бы не победили – и независимо от того, были ли некоторые товарищи в тюрьме или же на свободе, они влияли на историю «Красных бригад» до самого конца. И на историю партии партизанской войны, где больших успехов как раз-таки и не было, воздействовали своей поддержкой и Курчо, и Франческини, и прочие заключенные.

Beute: Поначалу в «Красных бригадах» была сильнее представлена социально-революционная концепция. Их акции были нацелены на сочувствие и одобрение со стороны рабочего класса.
Как же дело дошло до милитаризации «Красных бригад» во второй половине семидесятых годов?
Пароли: Мы оценивали социальный конфликт 1977 года как гражданскую войну. Такая интерпретация подразумевает прямое изменение образа действий. Стратегическое руководство «Красных бригад» постановило распустить Массовый фронт и Фронт тыла и снабжения, прикомандировав их к Фронту борьбы с контрреволюцией. Это решение избавило «Красные бригады» от прямых социальных конфликтов. Вплоть до этого момента акции были предсказуемыми, и движение несло за них ответственность. Они находились в
непосредственной связи со стычками на фабриках, в школах и в жилищах. Для того, чтобы возникла такая диалектическая взаимосвязь между авангардом и массами, был необходим некий измерительный инструмент, который воспринимал бы и интерпретировал бы всю совокупность движений и конфликтов. Таким измерительным инструментом был Массовый фронт. В 1973/74 гг. я не целился ни в одного христианского демократа не потому, что я считал его менее опасным врагом, чем считал последующее поколение 1978/79 гг., а
потому, что этого не допускали критерии действия, заданные мне Массовым фронтом. Вот так ты, будучи герильеро, и становишься причастным к насилию, которое определяется силой конфликтов в обществе. Революционный процесс представляет собой динамику, располагающуюся в поле напряжения между разрушением и созиданием. В тот год взяла верх деструктивность. Военная концепция победила политическую. Но ведь в революции должно быть ровно наоборот.

Beute: Многие возлагают за это ответственность на Марио Моретти.
Пароли: Марио Моретти, бедняга, на него вешают всех собак, поскольку он находился на свободе с начала и почти до конца. Моретти был таким человеком, который всегда оказывал сопротивление. Как правило, у него были разногласия с Франческини и Курчо. Такой уж у него характер. Когда мы готовили похищение Сосси, он выразил сомнение, а когда мы хотели штурмовать тюрьму «Казале Монферрато», чтобы освободить Курчо, он был против. Все-таки он, в конечном итоге, согласился.

Beute: И как же это он был против?
Пароли: Дело в том, что он полагал, что всего лишь из-за одного товарища уровень нашей конфронтации повысится. И ведь объективно это было тоже правильно. Различные акции, сводившиеся к конфронтации с государством, его попросту не устраивали. Парадоксальным образом Моретти поначалу был на самом деле «главным» операистом. Того, что он был ответственным за милитаризацию, я подтвердить не могу. Однако я убежден, что долгие годы, проведенные в подполье, налагают отпечаток на личность.
Противостояние усиливалось, и закончилось это спиралью насилия. Вначале ты нападаешь на машину шефа, затем стреляешь ему в ногу, а потом и мочишь его. Что бы это значило? Это никакая не герилья. Наша цель – упрочить движение и создать альтернативу господствующим производству, власти и культуре. Революция – это не просто постреливать по сторонам.

Beute: Чем было для вас движение 1977 года? Делались ли попытки создать некий диалектический взаимообмен между движением и герильей?
Пароли: Председателя коммунистической организации профсоюзов CGIL, Лучано Ламу, в 1977 году десять тысяч студентов и просто молодых людей изгнали из кампуса Римского университета. Эта акция явилась выражением радикализации, гигантским образом повысившей бойцовский потенциал Сопротивления. Несомненно, что решение об организации вооруженной противосилы с годами приобрело колоссальную, почти немыслимую поддержку. Движение вооружалось, и возникали другие вооруженные организации. Мы видели самих
себя
в качестве авангарда и стремились выносить решения о развитии движения. Мы недооценивали значение движения в революционном процессе, равно как и значение возникновения различных групп герильерос. Наш вклад в дело создал возможность для различных форм противостояния, и мы не понимали, что движение не надо было гомогенизировать. Мы не понимали потенциала одновременности и маневрировали в офсайде. Общим у нас оставался разве что язык – при всей дистанцированности.

Beute: Как вы обходились с критикой, исходящей из самого движения?
Пароли: Из самого движения исходила разнообразная критика. Некоторые интеллектуалы утверждали, что своими акциями мы лишь разоружаем движение. Существовали и другие возражения, которые, по-моему, заслуживали большего внимания: например, то, что мы превращаем социальный конфликт в конфликт между аппаратами, т. е. между антитеррористическими подразделениями и герильерос. К такого рода критике мы не прислушивались.

Beute: Имелись ли в Италии в 1978 г. какие-либо основания предполагать, что такими действиями, как похищение Альдо Моро, можно добиться освобождения арестованных бригадистов, и что такая акция встретит симпатию политизированных рабочих?
Пароли: Собственно, нам следовало задаться этим вопросом тогда. Сомневаюсь, что кто-нибудь из нас считал, что эта акция поможет снискать симпатию рабочего класса. Однако мы видели в ней возможность освободить кое-каких товарищей. Мы заблуждались и недооценивали роль государственного аппарата. Партии, профсоюзы, пресса, всякого рода учреждения мобилизовались и сформировали Fronte della Fermezza (7) (фронт жесткости, или стойкости – прим. пер.). Даже рабочий класс, который раньше с нами
солидаризировался и выражал нам сочувствие, повернулся против нас. Начальники остановили конвейеры и тем самым принудили рабочих к забастовкам против нас. ИКП заговорила о государственном перевороте. Своими раздутыми слухами пресса вызвала панику, но никак не симпатию к нам.

7) Философы, писатели, художники и прочие интеллектуалы заявили после похищения Моро, что «вся Италия обязана сформулировать ясный отказ от всякого насилия, чтобы оказаться в состоянии справиться с этим кризисом». В редакциях газет упражнялись в самоцензуре и дисциплинированно подчинялись распоряжениям правящих партий. Лицемерие, ложь, преувеличения, измышления и т. п. печатались без малейшего протеста. Секретарь ИКП Берлингуэр требовал единства и жесткости от государства против «террористов».
Партийная верхушка христианских демократов заявила, что будет придерживаться «линии крайней жесткости» и не пойдет ни на какие переговоры. Первым же официальным актом этой коалиции жесткости, состоявшей из ИКП и ХДП, стало новое ожесточение законов против террора.

Beute: В каком контексте располагалась акция, о которой идет речь? Каковы были ваши цели, помимо освобождения политзаключенных, чтобы добиться официального признания политического конфликта?
Пароли: Вот уже год, как «Красные бригады» вели кампанию против христианских демократов, с конца войны безраздельно определявших политику Италии в широком масштабе. Альдо Моро, будучи интеграционистской фигурой этой партии, оказался в состоянии связать воедино множество внутрипартийных течений и провести партию через невероятнейшие «переменные ванны» то справа налево, то наоборот. Моро удалось осуществить исторический компромисс и посадить коммунистов в правительство. Хотя ИКП и не дала ни
одного министра, любое решение должно было обсуждаться с ней. Моро был ключевой фигурой ХДП. В ряду разнообразнейших акций против ХДП похищение Моро представляло собой кульминацию. Нападения на христианских демократов и освобождение арестованных товарищей – вот и вся наша цель.

Beute: В 1978 г. ты находился в заключении. Как ты впервые услышал о похищении Моро? Были ли вы причастны к этим решениям?
Пароли: За несколько месяцев до похищения нам с трудом удалось выведать, что во время процесса против исторического ядра «Красных бригад» наши товарищи на свободе задумали грандиозную акцию. Больше я ничего не знал. Хоть и имелись кое-какие возможности для коммуникации, но для них требовалось слишком много времени. Ритм жизни на свободе был слишком стремительным для ежедневного диалога.

Beute: Как ты рассматриваешь результат похищения Моро ретроспективно?
Пароли: Fronte della Fermezza инсценировал генеральную репетицию расстрела Моро. Он известил о приписанной «Красным бригадам» декларации, что приговор, т. е. расстрел Моро, приведен в исполнение, и труп бывшего премьер-министра надо искать в Лаго делла Дукесса . При этом была проверена реакция оставшегося спокойным населения. Они желали смерти Моро, поскольку знали, что это будет означать и наш конец. А мы знали, что другого выхода нет, если дело не дойдет до обмена пленными.
Мы
не могли ни застрелить четверых телохранителей, ни дать уйти такой личности, как Моро, не выполнив наших требований. Это только подтвердило бы догадку о том, что мы всегда стреляем лишь в мелких рыбешек, но не в крупных рыб, и поэтому каждая дальнейшая акция была бы обречена на провал из-за того, что нам нельзя доверять. Такова логика войны, логика безвыходности. Fronte della Fermezza понял, что мы освободили бы Моро даже при малейшем согласии с нами властей. Значит, тем самым он спас бы нас от
разгрома. Мы засвидетельствовали бы приток членов в нашу организацию и смогли бы подтвердить нашу гипотезу. Этого не мог позволить Fronte della Fermezza, и потому ему пришлось допустить расстрел Моро.

Beute: Были ли в вашей организации люди, кроме Фаранды и Моруччи, которые высказывались против расстрела Моро? (8)
Пароли: В тюрьме ты не можешь обозреть мнения и сомнения отдельных людей. Большинство бригадистов не желали смерти Моро. Они желали для себя иного выхода. Но все причастные к этому делу, включая противоположную сторону, знали, что обратно дороги нет. Стратегическое решение, о котором мы только что говорили, оказалось ограничением, сопровождавшим нас в течение того времени.

Адриана Фаранда и Валерио Моруччи, члены Римской Колонны, причастные к похищению Моро, написали в июне 1978 года памфлет, посвященный стратегии «Красных бригад», и критиковали расстрел Моро. Они вышли из «Красных бригад», так как больше не соглашались с линией организации. В статье, опубликованной организацией “Lotta Continua” 25 июня 1979 г., оба диссидента выступили за сближение с «Автономией» и за сосредоточение внимания на маргинализованной молодежи, на «общественной работе». Они писали,
что
практика «Красных бригад» основана на устарелом классовом анализе, из-за которого эта группа оторвалась от реального движения масс и проводила в жизнь линию иерархического и военизированного руководства.

Beute: Разве не было возможности действовать на политическом уровне, используя высказывания, которые Моро делал на допросах?
Пароли: Конечно же, нам надо было побольше заниматься политикой. Высказывания Моро по поводу «Гладио» были для нас отнюдь не новыми. (9) Мы знали, что государство сотрудничает с такими тайными парамилитаристскими структурами. Обнародуй мы этот факт, к нам бы никто не прислушался. Fronte della Fermezza уже обнародовало сообщение о том, что лингвистический анализ писем, написанных Моро, показал, что он делал свои высказывания в невменяемом состоянии. Нам никто уже не гарантировал пространства для
политической игры, если мы отпустим Моро. Это было наше поражение и – парадоксальным образом – спасение Моро. Мы так помогли ему, что над ним воссиял нимб святости. Он был замешан в тех же скандалах, что и Кракси, Андреотти и Форлани. Но в будущем Моро стали цитировать, а вот Андреотти – нет. Если бы мы избрали не Моро, вероятно, они провозгласили бы святым Андреотти.

«Гладио» представляла собой созданную НАТО на случай неприятельской оккупации параллельную структуру, а также построенное ЦРУ в рамках планов “Stay Behind” (1950) и “Demagnetize” (1952) и непосредственно от него зависящее учреждение, целью которого было ательство в политическое развитие Италии в сотрудничестве со спецслужбами, реакционными и фашистскими кругами посредством, например, «стратегии напряженности».

Beute: Что ты подумал, когда услышал, что Моро мертв?
Пароли: Меня охватила душевная печаль, когда я узнал, что его нашли в «Рено». Я не хотел, чтобы эта история закончилась так. Этот конец сделал невозможным наше дальнейшее развитие. А некоторые товарищи испугались, что получилось, как со вторым Штаммхаймом.

Beute: Ты сидел почти во всех тюрьмах, в том числе – и в падуанской, куда попали товарищи из «Автономии». Какие у тебя сложились с ними отношения?
Пароли: В это время громоздились друг на друга отречения и покаянные признания. Климат был напряженным. Все, что говорилось «иначе», попахивало отречением. Однако же я делал разницу между теми, кто отрекался, чтобы попасть в фавор, и теми, кто отвергал лживые обвинения. Антонио Негри, в конечном счете, оказался прав, когда дистанцировался от ложного обвинения в том, что он лидер «Красных бригад», даже если его отречение повлекло за собой отказ от солидарности и устройство в тюрьмах одинаковых
зон для отрекшихся. По отношению к товарищам из «Автономии» вели себя некорректно. Как сказал старик Мао, прежде чем высказывать критику, надо прояснить положение вещей. Кто не знаком с положением вещей, не должен брать слово. Во время прогулок по двору с Негри, Скальцоне и прочими я дискутировал с ними еще и для того, чтобы вызволить себя из собственной ментальной тюрьмы. Меня интересовал чужой опыт, ибо я не считал, что обладаю истиной.

Beute: Когда ты перестал видеть смысл в политике «Красных бригад»? Когда ты вышел из организации?
Пароли: После похищения Моро и исключения колонны Вальтера Алазии (10) я понял, что что-то неладно. Начался процесс распада, и обозначились внутренние расколы. Как я уже говорил, деструктивное господствовало над конструктивным, военное – над политическим. Примерно с 1981 года я уже не соглашался ни с одной из фракций.

Бойцы из колонны Вальтера Алазии большей частью происходили из пригородов Милана. Первый политический опыт они обретали в автономных коллективах из городских районов либо в боях в учебных заведениях. Свою работу на фабриках они начали в период, когда структуры из городских районов уже находились в процессе ликвидации, многие из Движения 77 года ушли в частную жизнь, а на фабриках полным ходом шла реструктуризация с увольнениями, укороченным рабочим днем и т. д. Им пришлось констатировать, что
«Автономия» покинула территорию фабрик как раз в момент наиболее мощной реструктуризации и стремилась присоединиться к социальным движениям, выработав концепцию социального работника (operaio sociale). Таким образом, дело дошло до шага, сделанного отчасти по политическим, отчасти по социально-моральным мотивам: вступление колонны Вальтера Алазии в «Красные бригады» оказалось решением против распада политической организации на фабриках. В 1980 году была построена строго операистская и
марксистско-ленинская колонна. Линия колонны Вальтера Алазии все больше сталкивалась с новой линией национального руководства «Красных бригад», после похищения Моро стремившихся к стычкам с государством на всех уровнях, что в конечном итоге привело к их отрыву от национальных структур.

Beute: Видишь ли ты шанс на то, что кампания по освобождению – усиленная еще и возвращением таких выдающихся людей, как в самое последнее время Антонио Негри, после долгих лет парижского изгнания представший теперь перед итальянскими властями, – в конечном счете приведет к успешному итогу, и начавшиеся в семидесятых годах бои, результат которых давно известен, закончатся, наконец, и юридически?
Пароли: После этого периода напряженных социальных и политических конфликтов, из которого мы вышли побежденными, периода, вероятно, характерного для Италии больше, чем для других индустриальных стран, должно найтись политическое решение вопроса об узниках, независимо от личным драм, каковые претерпели обе стороны. В тюрьмах пока еще находятся около двухсот политзаключенных и примерно столько же изгнанников – за границей; на основании тогдашних законов о чрезвычайном положении их приговорили к
очень суровым наказаниям. Уже тогда нелегитимные законы о чрезвычайном положении действуют и по сей день, хотя мы и находимся в другой точке истории. Их надо отменить, равно как и взаимосвязанные с ними приговоры. Нынешнему поколению мы не можем рекомендовать тогдашние наши способы поведения, ибо оно поставлено в другой исторический контекст, в котором и должно вырабатывать собственные концепции, формы организации и действия. И оно не должно также идти на конфронтацию с репрессивными органами,
принадлежащими другому времени, независимо от того, как понимает насилие нынешняя молодежь. Политическое решение вопроса о заключенных находится в непосредственной связи с интерпретацией конфликта. Несущие ответственность за тогдашний конфликт и нынешнее правительство должны приучаться к серьезному подходу к истории. Предпосылкой этого будет правильное понимание конфликтов тех лет.
В том, что Негри внесет определяющий вклад в политическое решение вопроса о заключенных – т. е. в амнистию или уменьшение наказания для всех политзаключенных и изгнанников, – я сомневаюсь. Опасаюсь, что «дело Тони Негри» опять-таки будет обставлено как спектакль в СМИ, поскольку благодаря его истории (теоретик внепарламентских левых, заключение, отречение, парламентские выборы, бегство, изгнание во Францию и, наконец, возвращение в Италию, причем он сам себя выдал) получаются крупношрифтовые
заголовки и раскупаются газеты. После тюремных бунтов семидесятых годов для прессы тоже стало ритуалом сообщать в жаркие летние месяцы о заключенных, условиях заключения и законодательстве. Надеюсь, что это будет не просто энная журналистская кампания, которая уйдет в песок после периода летних отпусков. Если «дело Негри» послужит серьезной дискуссии о каком-то решении, то это дело надо серьезно обсуждать. И наоборот, всего лишь драматически хорошо инсценированная постановка нас не интересует.

Перевод с немецкого выполнен Б.М. Скуратовым и И.М. Чубаровым по изданию „Die Beute“, Nr. 15/16, Winter 1997, S. 64-77.

• источник: www.anthropology.rinet.ru