рецензии

14.08.2003 / Анна Резниченко

Ницше

Фигура Ницше как политического мыслителя в отечественном культурном пространстве практически еще  не очерчена и не определена. Для нас привычнее Ницше-философ (1), в крайнем случае, профет, но не идеолог, — хотя в западной литературе о Ницше существуют прочтения его текстов как текстов политических (достаточно упомянуть книгу А. Боймлера "Ницше, философ и политик", увидевшую свет в Лейпциге в 1931 г.), впрочем, несовместимые с "нелепыми мнениями, низводящими Ницше до уровня мыслительного pendant какого-нибудь Бисмарка или Гитлера" (А. Михайловский). Публикация книги Фридриха Георга Юнгера "Ницше", осуществленная в 2001 г. московской издательской группой "Праксис" (сама книга вышла по-немецки более полувека назад, в 1949 г.) в серии "Идеологии", представляет собой попытку закрепить образ Ницше — в русском ментальном пространстве посредством книги немецкого автора  — именно как идеолога, как творца и транслятора идей.

Таким образом, перед нами — не просто еще одна реконструкция учения Ницше, подобно ставшим уже классическими трудам К. Ясперса и М. Хайдеггера. Перед нами — книга, в которой собственно система мысли Ницше — "система мысли, в начале которой стоит смерть Бога, в центре — вытекающий из нее нигилизм, а в конце — самопреодоление нигилизма в вечном возвращении" (слова К. Лёвита, с. 34) — является чем-то вроде метафизического фундамента для построения идеологического здания. Оговорюсь сразу же, что это идеологическое здание, в данном случае здание "консервативной революции" как интеллектуальной и политической практики, к моменту написания книги о Ницше было уже построено (термин "консервативная революция" был впервые употреблен в 1921 г. Томасом Манном, а автор наиболее важного труда, посвященного этому феномену, Армин Мёлер, ограничивает его  хронологические рамки 1918 — 1932  годами (2)) — и отчасти уже обветшало. Книга о Ницше — это попытка метафизического фундирования уже свершившегося идеологического события, и в этом, пожалуй, и заключается немалая часть ее прелести и ценности.

Дескрипция основных идеологем "консервативной революции" в русской гуманитарной науке, вместе с интересом к самому феномену — явление буквально последних лет (автор предисловия к переводу и переводчик книги Юнгера А. Михайловский, безусловно, хорошо владеющий темой, называет только одно монографическое исследование на русском языке, посвященное данной теме — работу О. Пленкова (3)). Поэтому совершенно логично, что во вступительной статье, носящей заманчивое для читателя название "Поэт возвращения" А. Михайловский пытается, и пытается успешно, приблизить читателя к явлению консервативной революции, очерчивая основной круг если не ее понятий, то ее идеологем и мифологем (ниже будет отмечено, сколь важно для творцов "консервативной революции" различие между "понятием" и образом-мифом, образом-гештальтом). Консервативная революция — это не "реакция". Гуго фон Гофмансталь в своей программной речи "Литература как духовное пространство нации" (1927 г.) определяет основные интенции консервативной революции как "искание уз, сменяющее искание свободы, и искание целостности, единства, избегающее всех делений и расщеплений" (с.18). В этой речи мы, собственно, и встречаем впервые адекватное самоописание феномена "консервативной революции" как явления, во-первых, исторического, во-вторых, связанного с определенной культурной национальной традицией (а именно германской), в третьих же, в самих своих изначальных определениях деконструирующего основные понятия либерально-демократической идеологии: понятия свободы и понятия индивида как субъекта социального действия.

Огромную роль в возникновении нового немецкого консерватизма (и в самодистинкции его по отношению не только к либерализму, но и к консерватизму старому) сыграла Первая мировая война. Поражение в войне заставило переосмыслить понятие победы: "Война — наш отец, — писал брат Фридриха Георга, Эрнст Юнгер, чьи работы в течение недавнего времени стали уже известны русскому читателю (4) — он зачал нас, новое племя, в раскаленном чреве боевых окопов <....> Это юношество в самых страшных ландшафтах мира завоевало себе знание того, что старые пути пройдены до конца и его ждут новые пути" (c.12). Духовная ситуация, когда исторический проигрыш открыл, как казалось, немыслимую в случае победы возможность переосмыслить европейскую историю и подвести ей итог, требовала адекватного языка описания. Отсюда становилось ясно, что основные категории консервативной революции конструировались как оппозиция категориям традиционного политического дискурса: категориям войны, власти и государства, существовавшим ранее лишь в конституции сознания либо как моральные, либо как правовые феномены, противопоставляются категории войны, власти и государства как феномены онтологические, как формы проявления жизни посредством языка. Война — не преступление против гуманности, война есть непосредственное выражение жизни; государство "признается жесточайшей властью, накладывающей свои формы" (с.13). Динамический ход жизни кристаллизует подлинный смысл войны — за "незримый град", невидимый рейх, превосходящий все существующие национальные и государственные формы. Изначально определяя себя как движение к немецкому национальному, народному государству (Volk-Nation), новый национализм стремился переосмыслить сами понятия нации и государства.

Отсюда ясно, какую большую роль для идеологов консервативной революции, которыми, вне всякого сомнения, являлись братья Юнгеры, сыграла философия Ницше: "Ницше предстает как символическая фигура, отсылающая к осознанию ситуации, где старые ценности уже уничтожены, а новые еще не появились" (с.22). Этот аксиологический провал и пытается восполнить Фридрих Георг (да и Эрнст) Юнгер, пытаясь конституировать новые ценности на языке и посредством ницшеанских символов и идей, переплавленных  в модели нового консерватизма. Без учета этого момента структура, круг проблем, стилистика книги Фридриха Георга Юнгера о Ницше вряд ли будет ясна до конца. Взять, скажем, оглавление книги. Если названия первой, второй, четвертой и пятой глав — "Рождение трагедии", "Заратустра", "Воля к власти", "Антихрист"  -  воспринимаются как простое перечисление работ Ницше, естественное для трудов монографического плана, а название шестой и седьмой — "Вечное возвращение" и "Сверхчеловек" — как описание важных ницшевских концептов (хотя уже на этом этапе неясно, почему бы их не поместить, скажем,  в разделы "Заратустра" или "Воля к власти"), то заголовки главы третьей — "Гёльдерлин и Ницше", и особенно  заключительных, очень важных в композиции книги восьмой и девятой глав — "Актер" и "Масса" — кажутся почти неуместными. Глава о Гёльдерлине помещена точно посередине глав, повествующих о конкретных работах, а концепты "актера" и особенно "массы" воспринимаются как неимманентные самому Ницше.
Мы видим, что Юнгер в самой композиции книги деформирует, вскрывает, взламывает привычный аналитический ряд, смешивая в едином пространстве текста те пласты, которые традиционно воспринимаются как различные — хронологический и концептуальный. Однако смешение это, как, к слову, и мнимая алогичность композиции, воспринимается при чтении вполне естественно. Дело в том, что средоточием самого текста Юнгера о Ницше (впрочем, и большинства текстов самого Ницше), его клеем становится язык повествования. Параллельное прочтение текстов Ницше с работой Юнгера показывает, насколько язык описания (Юнгера) близок языку предмета описания (Ницше), при учете того, что Юнгер практически всегда стремится избегать прямого цитирования, это всегда Ницше "своими словами". "Язык есть человек,  человек есть язык. Нет ничего более духовного, чем это слово, чем это предложение, в котором уничтожена всякая каузальность, снято всякое отношение средств и целей. <...> Язык своим ритмом и гармонией столь число отделяется от молчания, что причиняет слушающему боль, раня нежнейшей остротой своих контуров. Ибо язык <...> есть то же, что и тело, и более не может быть средством общения" (c.87). Мы видим, что стилистика здесь заменяет аргументацию, и это вполне понятно для присущего большинству текстов представителей консервативной революции отторжения  традиционной дискурсивности.

Основные интуиции Ницше — перспективизм, становление, вечное возвращение, современный Ницше бюргерский мир как "спектакль вульгарности и бессмысленности" — переосмысляются Фридрихом Георгом Юнгером как интуиции и квалификации современности. Кто такой ницшевский актер? Человек-маска, человек, лишенный старой традиционной индивидуальности, человек-праздник. Кто такой ложный актер, по Юнгеру? Человек без праздника. Воздействие его "является серым, жалким и убогим. Он продукт того процесса, по окончании которого человек выпадает из порядка типов и попадает в массу" (c.214). Его задача, по Юнгеру, конструировать идеологии как системы заведомо сомнительного знания. Если тип — это носитель истины бытия, приносящий порядок в мир людей и вещей (5); если "искренний актер" не отрицает своего происхождения от дионисического праздника" (c.214), то ложный актер — это актер, который не хочет, чтобы в нем видели актера. И поэтому так страшно, когда "спадает вуаль с этих риторических фигур, в которых столько лжи, отвращения и ненависти к себе, в которых каждый мнит себя прокурором другого. Наружу вырывается неприкрытая жестокость. Теперь дело за кровожадностью, уже давно обнаружившей себя в блеске глаз" (с.216). Тип разрушен. Его заменила масса. Руководитель масс — не индивид, у которого, по Юнгеру, "вообще нет никаких исторических задач. Он состоит из атомов и распадается на них, он принадлежит к земле или царству животных", — а "ложный актер", детипизация мира для которого — родная стихия, сфера различных манипулятивных средств и форм принуждения. Идеальная государственная форма для оппозиции "масса-ложный актер" — это диктатура, которая неизбежна при той нивелировке, которая происходит сейчас.
Однако это "сейчас" — не "сейчас" Ницше, а "сейчас" самого Юнгера. Напомню, что работа вышла в 1949 г., когда на европейском континенте одна из таких форм организации политического, а именно фашистская Германия, недавно перестала существовать, а другая, сталинский СССР, продолжал свое существование. Именно в Европе путь от разрушения бюргерского ландшафта к господству масс, от того, что Юнгер называет "началом процесса нивелировки", т.е. началом перехода от "типа" к "массе", к некоей нулевой отметке, оказался наиболее кратким. Масса "есть тот человек, который возвращается в состояние, где нет истории и судьбы" (с.235). Смысл "вечного возвращения" отчасти еще и в том, что и к истории,  и к судьбе нам лишь предстоит вернуться.

***

В заключение — несколько слово самом издании. Уже упомянутая выше вступительная статья "Поэт возвращения" заслуживает особого внимание как обстоятельное, аргументированное и — что немаловажно для этой книги — стилистически очень корректное исследование творчества Фридриха Юнгера, качество же перевода, выполненного Михайловским, позволяет судить о последнем как о прекрасном переводчике. Тщательность подготовки текста, комментарии, первая публикация на русском языке избранной библиографии работ Фридриха Юнгера, также собранной Михайловским; наконец, вдумчивое и любовное послесловие Гюнтера Фигаля, — все это сделало бы честь любому академическому изданию.



1.В этой связи уместно упомянуть недавно увидевшую свет книгу: Артур Данто. Ницше как философ / Пер. с англ. А.А. Лавровой. М. Идея-пресс, Дом интеллектуальной книги, 2001.

2. См.: Mohler A. Die Konservative Revolution in Deutschland 1918-1932. Grundriihrer Weltanschauungen. Stuttgart, 1950.

3. Пленков О.Ю. Мифы нации против мифов демократии. СПб, 1997.

4. Cм.: Эрнст Юнгер. Рабочий. Господство и гештальт. Тотальная мобилизация. О боли / Пер. с нем. А.В. Михайловского под ред. Д.В. Скляднева. СПб. 2000.

5. Этой позиции очень близка позиция Эрнста Юнгера, заявленная им в "Рабочем": тип есть метафизическая маска (или униформа), которая используется единичным человеком, чтобы не быть обезличенным.



Анна РЕЗНИЧЕНКО

• источник: www.politstudies.ru